Танец охотников учил молодых наиболее рациональным приемам владения оружием, навыкам охотничьей маскировки, знакомил с повадками зверей, птиц и т. д. Охотничья пляска стала живой эмоциональной тканью обряда; воздействуя на чувства людей, она мобилизовала духовные силы охотников, внушала веру в удачу, настраивала на боевой лад. Вместе с тем общность чувств, эмоциональных переживаний, рождаемых танцем, упрочивала солидарность, коллективизм, взаимную ответственность.
Ряд современных исследователей (В. Элленбергер, М. Косвен, Ю. Семенов) считают, что охотничья маскировка и охотничьи танцы положили начало обрядности, составившей важный элемент обычая. Обрядность придала обычаю большую образность, а вместе с тем она помогала лучше подготовиться к охоте, повторить наиболее удачные ее приемы, потренироваться перед ответственным испытанием.
Особое практическое значение имела охотничья маскировка, включавшая подражательные, символические действия. Описывая подготовку бушменов к охоте, B. Элленбергер отмечал: «Охотник натягивал на голову
своего рода капор из шкуры, снятой, например, с головы газели вместе с ушами и рогами. Затем он, скрываясь в высокой траве, подползал медленно и осторожно к животному на расстояние выстрела, натягивал лук, выпускал отравленную стрелу и наверняка убивал животное. Но в иных случаях такое частичное переодевание считалось недостаточным из-за инстинктивной настороженности некоторых животных. Охотясь на пугливых зверей, бушмены обычно прибегали к полному переодеванию, облачались в шкуру антилопы… или в шкуру зебры или перевоплощались в страусов; в последнем случае они продвигались вперед, имитируя неуклюжую походку этих гигантских птиц. Они ловко действовали палкой с привязанной к ней головой страуса, весьма реалистично подражая движениям этой птицы, когда
она клюет или поднимает голову, осматриваясь».